Москва слезам не верит [сборник] - Данил Лукич Мордовцев

случае не только везомое при первой заставе и внутри империи огню предано, но и виноватый в том за оскорбители божиих и государственных законов почтен и как таковый примерно наказан будет. С другой стороны, сим же поручаем мы сенату нашему независимо от предписанных уже правил и наставлений, определенным повсюду кордонным, карантинным и по другим заставам командирам, как им вообще поступать в пропуске людей и вещей, распорядить и такие меры, чтобы под предлогом исполнении по точной силе сего нашего манифеста не могло где произрасти злоупотребления, напрасных прицепок и утеснений проезжающих»…

Между тем толпа слушателей росла. Отдельные вдали толкавшиеся кучи, влекомые как бы инстинктом, примыкали к средней толпе, напирали сзади, жали и теснили передних. Начинался глухой шум в задних рядах. Всем хотелось узнать, в чем дело, и вставала сумятица, разноголосица толков, вопросов, торопливых и наивных, и ответов, еще более наивных…

— Али набор, паря, вычитывают?

— Набор… турка, слышь, идет на Москву на самую, мор несет…

— Что ты?!

— Пра… Голицы, чу, нельзя носить, в голицу, чу, турка язву посадил…

— Жрецы на нас идут, сказывали, касатики, — убивается баба, страшные такие, в ризах, голицы на руках, сама слышала…

— Жрецы?! Каки жрецы? Где?

— В Годичном, слышь, ряду… жрец на жреце!

— Батюшки светы! Что же это будет!

Гвалт усиливался, мешал слушать читаемое. Задние ряды напирали, передние сжимали чтеца, он весь посинел от натуги.

— Легче, православные! Не дави! Ой!

— Вычитывай до конца! Режь, коли начал! Ой! Легче!

— Задавили!.. Батюшки, задавили!..

— Подымай Фролку на плечи! Катай! Вычитывай, выматывай душу до конца!

Фролка на плечах у толпы, завидная участь оратора! Он выкрикивает всей глоткой, всеми нутрами:

— «Впрочем, как все намерение сего нашего повеления идет единство к пользе и обеспечению империи, то и уверяемся мы, что никто из находящихся и в службе или же для промысла своего при армиях наших и в Польше, не захочет из побуждения подлой корысти сделаться предателем отечества, но что паче, все и каждый будут как истинные граждане усердно стараться и за другими, а наипаче за подчиненными своими под собственным за них ответом строжайше наблюдать, дабы кто и если не из лакомства, по меньшей мере из простоты и невежества преступником, а сохрани от того Боже, и виновником общего злоключения учиниться не мог. Вследствие сего и повелеваем мы сей наш манифест во всей империи надлежащим образом немедленно обнародовать. Дан…»

Толпа шарахнулась в сторону, и Фролка полетел вниз головой с своей живой кафедры.

— Дан!.. Ой, разбойники! Православные!

— Батюшки! Казаки бьют!

— А! Лови паршивых лапотников!.. Нагайками их!.. Скопы на улице! А!

— Народ бунтуют! Кто бунтует?..

— Фролка приказный… Моровой манифест вычитывал, — доносит детина из Голичного ряда.

— А! Лови Фролку!.. Лупи их, спиночесов!

— Жрецы!.. Матыньки мои, жрецы!

— Ай-ай-ай! Беременную бабу задавили… Ох, матыньки! Ребенок трепыхается…

— Держи Фролку! Лови их! Вяжи бунтовщика… Ишь ты, моровой манифест… Бунтовщик!

А «бунтовщик» Фролка стоял, покинутый народом, и горько плакал… Такое торжество всенародное и такой позор! Он, Фролка, «бунтовшик!..» «Господи! О! Просвети ты их… научи… наставь… О-о!..»

Фролка безутешно плакал.

V. ЛОКОН МЕРТВЕЦА

Манифест о чуме подписан был императрицею 31 декабря, в последние моменты отходившего в вечность 1770 года.

Вечером этого дня государыня лихорадочно торопила князя Вяземского: ей казалось, что манифест слишком медленно переписывают набело с чернового отпуска, лично исправленного Екатериною. Ей хотелось до нового года подписать эту роковую бумагу, свалить с сердца этот камень вместе с умирающим старым годом… Она постоянно звонила, ожидая этой бумаги… Наконец, Вяземский принес манифест! Императрица еще раз внимательно прочитала его с пером в руке, перевернула страницу назад и задумалась. Она остановилась над одной фразой…

И князь Вяземский, и граф Григорий Орлов, стоя почтительно у стола, молча ждали. Императрица задумчиво поправила кружево на пухлой кисти левой руки, слегка ударила по бумаге и опять задумалась над фразой.

— «Учинить достаточными…» гм… — сказала она как бы про себя. — А точно ли они достаточны? А?

И императрица перевела свои вопросительные и задумчивые паза на Орлова и Вяземского.

— В чем изволите сомневаться, ваше величество? — спросил последний нерешительно.

— Вот тут мы говорим (и императрица провела пальцем по занимающей ее фразе манифеста): «Мы с несумненною верою ожидаем затем от благости всещедраго Бога, что Он сии наши учреждения учинит достаточными и отвратит от нашего отечества, бич гнева Своего…» Как они всегда крупно пишут мы, наши, крупнее всещедраго Бога, — добавила она вскользь… — А достаточны ли, полно, сии наши учреждения?

— Мы уповаем, государыня, что Всемогущий Бог учинит их достаточными, — смело отвечал Орлов.

— О! Вы все Орловы бойки, — улыбнулась императрица.

— На словах, ваше императорское величество? — как-то странно спросил Орлов.

— Нет, я этого не сказала, граф, и не думаю: Орловы доказали неоднократно, что они бойки на деле… Вон и теперь, давно ли граф Алексей Григорьевич возвеселил всю Европу чесменским фейерверком? А я думаю вот об этой, как ее величать не ведаю, «перевалка» ли, «язва» ли, «чума» ли… сожжем мы и ее, как сожгли турецкий флот? Не придется ли и против нея послать Орловых?

— Как будет угодно вашему величеству?

— А уверены ли вы в расторопности тех лиц, коим вверено сие дело ныне?

— Я их всех знаю, государыня, да некоторых и вы изволите помнить: нашу китайскую карантинную стену ограждают с командами генералы Шипов, Воейков и Щербинин, князь Мещерский — со стороны Польши и Малороссии, а Москва и Петербург, как изволите знать, ограждены от язвы двойными смолеными рубашками и изрядным количеством чесноку…

Государыня засмеялась и, взглянув на Вяземского, который еще ни разу не улыбнулся, сказала весело:

— Четыре поименованных генерала напоминают мне письмо Вольтера: он пишет, что уксус, называемый «четырех разбойников», самое есть действительное средство от заразы. Как вы думаете, князь, похожи наши генералы на этот уксус?

— Похожи, ваше величество, только на разбавленный водою, — отвечал Вяземский, не улыбаясь.

— То есть, как?

— Слаб оказался наш уксус, государыня… Чеснок понадобился…

— Вы разумеете вторую карантинную линию за Москвою?

— Так точно, ваше величество.

Императрица опять задумалась и опять машинально поправила кружевцо рукава…

— Крупно, крупно пишут. Меня крупнее Бога на бумаге ставят, — как бы про себя говорила она. — Его одною заглавною буквою, а меня всеми литерами…

— Для черни сие делается, ваше величество, для подлого народа, — подсказал Вяземский.

— Попа знают и в рогоже… А какие офицеры охраняют вторую карантинную линию? — обратилась императрица к Орлову.

— В Боровске — Булгаков, ваше величество, в Серпухове — Свечин, в Калуге — Ергольский, в Алексине